Любил Головин поспать в московском поезде. Сбросив груз забот и волнений, погружался в сладостную истому полуснов, полугрёз.

В давние года, в свои первые поездки в Москву, он почти не отходил от окна, с удивлением и восхищением разглядывал сменявшие друг друга за окном картины. Теперь он почти наизусть знал всю дорогу и предавался полному отдыху. Почти не читал. Почти не ел.

В этот раз он изменил своему правилу и, взобравшись на вторую полку пятого купе, долго разговаривал с Николенко. Не был в Москве года четыре. Да и тревожно было после расстрела танками Белого дома. Но все-таки уснул, не доезжая Оренбурга.

Сквозь сон слышал, как открывалась и закрывалась дверь купе, негромкий разговор, смех в коридоре Николенко, своего неугомонного спутника.

Потом всё проваливалось в тишину.

Проснулся он вдруг. Поезд стоял, а Николенко увлеченно спорил с соседкой по купе. Видно, спор продолжался давно и кажется, не в пользу Кости. Он пытался доказать, что разрыв с Литвой был неизбежен, что литовцы всегда не любили Россию и русских.

- Может быть, литовцы и не долюбливали Россию, но к русским они относились так, как каждый того заслуживал. Кто уважал литовцев, того уважали и они, - утверждала женщина. И приводила пример за примером из своей жизни, подтверждающий порядочность литовцев.

- Но они же вас выгнали! – горячился Николенко.

- Это не народ литовский нас гнал, а политики, - отпарировала она.

Поезд тронулся, за стуком колес Головин не все мог расслышать. Но всё-таки он понял, как помогали соседи-литовцы мужу нашей попутчицы, когда у него открылась старая рана в легких: кто нёс молоко, кто – мёд. Что было потом явью, что сном, Вадим не мог разобрать. Он видел больницу, операционную, врача, голосом соседки по купе говорившего:

- Ребенку нужно срочно кровь!

И вот он уже видит толпу литовцев, протягивающих руки, чтобы дать кровь русскому ребенку.

Открыл глаза он, когда солнце уперлось в полдень, и без предисловия сказал:

- А у меня был прекрасный товарищ – Ромуальдас Пранас.

Внизу дружно рассмеялись. Видно, попал в кон.

- Вы повышаете категорию пожарника? – спросила женщина, и послышался детский смех.

- Она у меня и так высокая, – ответил Головин и посмотрел вниз, на улыбающуюся женщину. Но улыбка вдруг сошла с её лица, сменилась то ли испугом, то ли недоумением.

«Ну и рожа у меня, - подумал Головин. – Людей пугаю».

Не глядя на попутчиков, он спрыгнул с полки и пошёл бриться и умываться. Когда он вернулся в купе, наткнулся на такой вопросительный взгляд женщины, что невольно стал осматривать себя: что в нем особенного? Николенко стал вышучивать его, явно стараясь выглядеть остряком. Женщина с удивительно похожей на нее девочкой лет семи-восьми с удовольствием смеялись.

Что-то очень знакомое было в лице соседки. Высокий округлый лоб, чуть-чуть навыкате серые глаза. В каком кино он её видел? А она, светясь улыбкой, предложила:

- Пообедайте с нами. Мы уже третий раз едим.

- Вадим Александрович худеет, фигуру поправляет, - не преминул пошутить Константин.

- Ну, за фигуру-то ему краснеть не приходится, - по-доброму заметила соседка.

Она угощала Головина, подсовывая то одно, то другое, он смущенно кушал, продолжая решать загадку: в каком кино он её видел. И вдруг бухнул:

- Вы в кино «Неподсуден» главную героиню играли?

Женщина и девочка расхохотались:

- Вы не первый это спрашиваете.

У неё был такой сияющий вид, что Головин очень убедительно сказал:

- Вы счастливая!

Минуту помолчав, она спросила:

- Счастливая? А что такое счастье?

- Счастье? – удивился Головин. – Ну, просто счастье. А, впрочем, это трудно сказать.

- А вот когда я училась в десятом классе, у нас состоялся диспут «Что такое счастье?».

- Да, тогда модно было искать ответы на вопросы «Что такое любовь?» и прочее, - поддержал тему Вадим.

К нам на диспут классная привела студента третьего курса института. Она нам часто о нём рассказывала, поэтому мы с интересом встретили его. Девчонки все в него сразу влюбились. Он так хорошо рассказывал, что такое счастье. Но мы мало, что поняли. Он сказал, что альтруист всегда счастлив, а эгоист наоборот. А мы не знали, что такое альтруист, но не спросили, чтобы не выглядеть дурочками.

Головину показалось, что этот рассказ он уже слышал. Или читал?

- А потом? – спросил он.

- А потом, как всегда после комсомольских собраний, - танцы, - танцы. Мы с подружкой Любашкой загадали: кого он первую пригласит, с той будет дружить.

С грустной улыбкой она рассказала, что первой он пригласил Любашу и только на один танец…

- Смотрите, смотрите, как поздно летят гуси, - неожиданно громко крикнул Николенко. – И как низко!

Все долго смотрели вслед стае. Девочка о чём-то тихо спрашивала маму, та так же тихо ей отвечала.

Потом Головин остался в коридоре, а Николенко пошёл покурить. Незнакомка вышла из купе, стала рядом.

- А вы где сели в поезд? – спросил Головин.

- В Переволоцке, - ответила она и долгим пытливым взглядом смотрела на него. – гостили у родственников.

«Показалось, - решил он, чуть сбоку заглянув в её глаза. – Не знаю я её».

- У вас удивительно сияющие глаза. Всё-таки вы счастливая! Я прав?

- Почему это вас так волнует? - медленно выговорила она, глядя в окно. Кажется, она ушла в себя.

Через минуту-другую она посмотрела на него снизу вверх. В глазах её были слёзы.

- Не знаю, что вы подразумеваете под счастьем. Были в моей жизни боли и обиды. Но было много светлого. У меня хорошая семья: любящий муж, замечательные дочки. Я – врач, и бесконечно рада, когда становятся здоровыми мои пациенты.

Она вновь смотрела в окно, как будто читала бегущую строку:

- А разве не назовешь счастьем то, что дважды погибал отец моих детей, но возвращался из небытия.

Девочка вышла из купе и прижалась к матери.

- Ну и ну! Ваша дочь – абсолютная копия Ваша, - как всегда шумно воскликнул подошедший Николенко, - Вот уж точно – мама двухсерийная.

Девочка залилась своим звонким смехом:

- Это моя бабуля, а не мама.

- Ба-бу-ля? – одновременно воскликнули мужчины.

Их потеснили вошедшие в вагон пассажиры. Костя влез на свою полку, бабушка с внучкой, обнявшись, присели к столику.

Вадим стал прохаживаться по коридору. Что-то не договаривала эта женщина. Казалось, она хотела сказать больше. И не мог понять Головин, что же его тревожило. Он взял книгу, попытался читать. Нет, впустую. Улегся на полку – сон его не брал. Он ловил на себе пристальные взгляды женщины, что-то говорившие ему без слов.

Поздно вечером, когда уже успокоились пассажиры в вагоне, Головин взял книгу, откинул в коридоре стульчик и начал читать. По радио – редкий случай в нынешнее время – звучала классическая музыка.

Уложив внучку, вышла в коридор юная бабуля. По крайней мере выглядела она очень молодо. Прижавшись лбом к стеклу, она слушала радио. В окно заглядывала полная луна, то забегая вперед поезда, то отставая. И вдруг, словно природа подтолкнула составителей программы, зазвучала Лунная соната.

- Лунная соната, - прошептала завороженно женщина.

Когда стихли последние аккорды, она повернулась к Головину и взволнованно, торопливо начала:

- А хотите, Вадим Александрович, я расскажу, как я впервые узнала, что это – Лунная соната?

И не ожидая ответа, взахлеб продолжала:

- На другой день после диспута мы с Любашкой побежали на танцы в районный Дом культуры. Мы очень хотели встретиться со студентом, потанцевать с ним. Он красиво танцевал. Но он не обращал на нас внимания. Тогда я попросила брата заказать баянисту дамский вальс и пошла через зал его приглашать. У меня качался под ногами пол, так я волновалась. Около него были парни и девушки, его бывшие одноклассники, но они удивленно расступились. Не помню, прошептала я: «Разрешите пригласить?» или только подумала. Я не танцевала – я летала.

- Ты прекрасно танцуешь вальс, - польстил он мне.

- Все вальсы в этот вечер он танцевал только со мной, - теперь она продолжала говорить спокойно, задумчиво.

А Головин уже вспомнил! Вспомнил он тот вечер! И девушку ту, стройную, лёгкую, улыбавшуюся то робко, то смело и открыто. А что он ей говорил? Не помнил. Наверное, прекрасную чушь.

- Потом он меня провожал домой. А из репродуктора, что висел недалеко от клуба, лилась спокойная мелодия. И в небе висела молодая луна. Он остановился…

- и сказал,  - продолжил Вадим, - «Это Лунная соната Бетховена. Удивительно, как мог писать такую музыку абсолютно глухой человек». Так это ты, Вера? – он схватил её за руки. – Верочка Санникова!

-Наконец-то, ты узнал меня! А я ведь тебя с первого мгновения узнала.

Они проговорили до самого утра. Вера рассказывала, как ждала хоть открыточку от него. Как после школы поступила в медицинское училище, чтобы вместе закончить учёбу. Как торопилась после занятий к институту, чтобы увидеть его, встретиться с ним, заговорить. Но духу у неё не хватило. Только издали она видела его.

- А однажды я подходила к подъезду института, когда вы с ребятами с шумом, смехом вывалились из дверей. Но ты, пройдя рядом со мной, не узнал меня. Или сделал вид, что не узнал?

Вера всё знала про Вадима от брата Мишки и от Гришки Синельникова, своего одноклассника, учившегося на одном факультете с Головиным.

- Ты знаешь, я ведь чуть не сняла твою фотографию с Доски почёта в институте. Помешали.

- А как твои родственники оказались в Переволоцке? Где Миша сейчас?

- Там живут родственники Николая, мужа моего. А оказалась я там всё по той же причине: шла за тобой. Узнала, что ты получил направление в Переволоцк, и попросилась после училища в Переволоцкую больницу. А оказалось, что ты получил другое назначение.

Узнав, что Вадим женился, Вера вышла замуж за молодого лётчика, совсем не зная его. Мотались по гарнизонам, но успела родить двух дочек и закончить Омский мединститут.

- Николай любит меня до безумия. Он очень добрый. А друзья его зовут «Летун со стальными нервами», - её рассказ терял последовательность.

- А что за трагические случаи происходили с ним? Почему он погибал?

- Знаешь, он в мирное время успел повоевать и на Востоке, и в Африке, и в Афгане. У других были причины уклониться от этих «командировок», а он всегда извиняющимся тоном говорил: «Если не я, то кто же?» Новая Жанна д′Арк.

Голос её дрогнул, она резко отвернулась к окошку.

- Тебе больно вспоминать? – взял её за руку Головин.

- Не то слово. Я увидела его в госпитале через три недели после того, как его самолёт был сбит. А он был чуть живее трупа. После долгого лечения ему присвоили звание полковника и … отправили в ДОСААФ, - уже повеселевшим голосом закончила она.

А он молчал, не знал, как выразить удивление и восхищение этой женщиной. Он был в смятении от её признания в давней девичьей любви к нему.

- Коля всё знает про тебя. Я ему всё рассказала ещё до свадьбы.

- Что рассказала? – удивился Вадим. – Ведь у нас ничего не было.

- У тебя ничего не было, - подчеркнула Вера. – А я и до сих пор тебя люблю. И он знает. Но никогда не упрекал меня, а сочувствовал.

Вадим взял её руки, поднёс к губам и нежно-нежно поцеловал.

- Как тогда. Помнишь? - прикрыв глаза, прошептала она.

Они поняли, что уже наступает день только тогда, когда начали просыпаться пассажиры. Сразу стало шумно, начались приготовления к Москве.

- Ой, надо будить Веру, - засуетилась она.

- Веру-вторую, - поправил Головин. – Назвали, как будто знали, что внучка будет похожа на бабушку, как две капли воды?

- Так захотел дедушка. Всё, собираемся, собираемся, - заторопилась она в купе. Но обернулась, приблизилась к нему и сказала вполголоса:

- Ты прав, я очень счастливая. Я загадала, что встречу тебя, увижу ещё хоть раз. Моё желание исполнилось.

Она помогла Вере-второй причесаться, вместе они сходили умыться. А он всё стоял в коридоре. Проходя мимо него в купе, Вера-вторая сказала:

- А я знаю, Вы с бабулей в одной школе учились. Она мне вчера сказала.

Поезд уже шёл по Москве. Они снова стояли рядом у окна.

- Я буду в Москве долго, - быстро заговорил он. – Долгопрудный рядом. Давай встретимся.

- Вадим, милый, давай оставим всё как было, - в голосе её была печаль. – Я уже привыкла к своему зыбкому покою. А если мы с тобой сблизимся, а потом расстанемся – я пропаду.

- Да и не любишь ты меня, для тебя это будет игра. А для меня – боль.

Он порывисто поцеловал её в губы.

- Больше тридцать лет я ждала этого. А зачем? – прошептала она.

Вадим вошёл в купе, поднял девочку на руки, крепко прижал и поцеловал её:

- Расти, милая внученька, и будь такой же, как твоя бабушка.

Они с Костей помогли Вере вынести вещи. У вагона её встречали дочка с зятем.

Головин встретился взглядом с Верой, потом круто повернулся и зашагал к вокзалу. Удивлённый Николенко едва поспевал за ним, не подозревая, какая буря мыслей билась в его голове.











Прочитать автобиографический очерк >>

Перейти к контактам

Кто сделал этот сайт?


Посещаемость


Советуем так же посетить