Повесть о матери

 

Что ж ты полынь – вдовья трава, - так густо усыпала этой весной мамину могилу? Что ж ты не дала отцвесть любимым ею тюльпанам? Неужели ты думаешь, что за шестнадцать лет по ту сторону жизни она забыла твой горький вкус?

           

            Не хотела она с тобой знаться. Любила цветы полевые и луговые, а больше всего любила его – единственного, - и цветы, посаженные вместе.

Четырнадцать лет на одном дыхании любви они растили цветы в огороде, в палисаднике и в доме. В доме – пять их отпрысков, которых он любил без ума. А она – мать!!! И, несмотря на нелегкие годы, тяжелый труд, их жизнь была светла, потому что в ней были цветы. Горьким запахом полыни дохнуло 22 июня 1941 года.

Отец, помкомвзвода переменного состава кавалерийской дивизии, ушел в первые дни войны. Еще никто ничего не понял. Еще веял дух: «Малой кровью, могучим ударом!». Но сердце мамы заполнила тоска: «Как без него?». Но через неделю он вернулся. Ему дали бронь: армии в тылу нужны были хорошие снабженцы. А он был успешным председателем заготовительной конторы.

Прекрасно говоря по-казахски, по-татарски и по-украински, он везде был своим человеком, товарищем и кунаком. Отец взялся за свое дело с утроенной энергией, а мама ожила и снова расцвела. Она уже чувствовала,  что у нее будет еще ребенок – шестой. Ей даже было стыдно за свое счастье, за свою радость в такое время.

Когда однажды, в середине июля, упоенная его любовью, она шепнула: «А у нас еще маленький будет», - он, поцеловав и погладив ее живот, встал с кровати и долго стоял у окна.

Потом, встав на колени около нее, прошептал:

- Ты знаешь, как я люблю детей. И хочу малыша. Но я подал заявление, пойду на фронт добровольцем. Война будет долгой и тяжелой. Я могу погибнуть – война.

            Помолчав, добавил:

 - Тебе и с пятью будет тяжело, родная. Их надо поднимать. Сходи к Абачихе, - твердо закончил он.

Так горько было слышать это от него, но она поняла – так надо!

Ему отказывали два раза. Но осенью он все же ушел на фронт. Расцеловал детей дома, взял меня, младшего, на руки, и сказал:

- Проводи, Ариша, до сельсовета. Только не плачь.

И она не плакала. Слезы бежали сами собой. Она торопливо говорила отцу:

 - Ты за детей не беспокойся. И за меня тоже. Я дождусь тебя, чтобы не случилось. И мы родим еще одного. Или двух, - засмеялась и закончила – Ну, сколько захочешь.

Он обнял ее и сказал просительно:

 - Детей береги. Как бы трудно ни было, дай им образование. Я на тебя надеюсь, родная.

Подводы с мобилизованными скрылись за поворотом, а мама еще шла следом с другими женщинами, с трудом удерживая меня, бившегося в истерике у нее на руках. Темнолицая старуха прикрикнула на нее:

- Что ж он у тебя орет, как резаный? Не иначе, беду чует.

- Да что ты, бабушка, говоришь такое, - вскрикнула мама и разрыдалась сама. Потом затихла и успокоила меня. Среди людей и с нами мама держалась бодро, даже весело. Что бы ни делала – пела. Пела любимые песни отца – эскадронного запевалы. Даже, когда получила сообщение о ранении любимого, не подала виду, как ей больно.

Первый год без отца мы прожили безголодно: родители по-крестьянски были запасливы, да и мама работала, не покладая рук. Потом становилось все труднее. Но все это было терпимо, всем было тяжело. Настоящая боль ударила в сердце мамы поздней осенью сорок второго.

Последнее письмо от своего бойца семья получила в начале сентября. Сумел он написать, что они в степи, а рядом Карповка. Цензура не зачеркнула название селения, непонятно почему.

А в конце ноября, в шальной день, бивший морозным песком в глаза, две соседки, подруги мамы, занесли бумажку, сказав, что нашли ее на улице. Это было извещение.

Мама не плакала, не билась в истерике. Она пластом упала на кровать и широко открытыми глазами смотрела в потолок. Мы, двое младших, стояли около нее и гладили ее руки, лицо, волосы.

Как всегда туда, куда приходила «выключка» - извещение о гибели воина, - собирались родственники, ближние и дальние соседи, да и все, хотевшие добрым словом поддержать тех, к кому пришло горе.

И сейчас люди, как могли, пытались успокоить маму. Но она будто окаменела и не слышала ничего. Только когда Феня Зайцева сказала:

- Крепись, Ариша. Сколько уже нас, вдов! А жить надо, детей растить, - мама тяжело простонала: «Вдова!».

Прибежала Варя Сотникова, десятник дорожного отдела, в котором мама работала конюхом.

- Вот что, товарка: ты не копи боль в сердце, а поплачь, покричи! Выплачешься – легче станет. А завтра утром вон тебе начальника отправлять.

Но мама не слышала ее. Ни один мускул не дрогнул на ее каменном лице, расширенные глаза, не моргая, глядели вдаль.

Всю ночь в нашем доме горела керосинка, подруги не отходили от мамы. Не отходили и старшие дети до полночи. Лишь меня свалил неумолимый сон.

Утром она с трудом поднялась. Руки, ноги были тяжелыми, все тело болело, будто смятое тяжелым катком.

Она посмотрела на дочерей каким-то незнакомым взглядом и медленно спросила:

- А вы почему не пошли в школу? А Павка где?

Вошел пятнадцатилетний Павка.

- Я убирал в сарае и в конюшне. Задал всем корму.

Голос мамы немного окреп:

- Собирайтесь и идите в школу, чтобы учеба ваша не страдала. А то вернется отец, он ведь спросит.

- Мама, тятя ведь погиб, - ответила Поля, старшая из дочерей.

- Чтоб я больше этого не слышала. Живой ваш тятя, живой! Я с ним сегодня разговаривала.

Катя Лебедкина, соседка и подруга, с ужасом поглядела на нее: не тронулась ли? Но мама уже начала хозяйничать: заглянула в шкаф, в печь, собрала кое-что детям поесть и отправила в школу. Потом вышла во двор, где Варя Сотникова уже запрягала Сивку для топтавшегося чуть в стороне заведующего районным дорожным отделом Каневского.

Тот совершенно не умел запрягать лошадь. Мама отодвинула Варю, закончила запрягать. Каневский подошел поближе и проговорил:

- Хозяйка, я сочувствую вашему горю…

И тут мама не выдержала: упершись лбом в оглоблю она зарыдала, забилась в руках женщин. Сквозь рыдания она выкрикивала Коневскому:

- Зачем мне ваше сочувствие?.. Вы вот спрятались за чужие спины…, - она будто захлебнулась словами и слезами, - отсиживаетесь в тылу…, а наши мужья гибнут.

Каневский, съежившись, плюхнулся в тарантас и хлестнул Сивку. Колеса гулко застучали по мерзлой земле. Мама схватилась за голову:

- Боже! Как комья земли по крышке гроба! – охнула она и, задыхаясь, стала медленно валиться на бок.

- Ариша, что с тобой? Держись, милая, держись, - подхватила ее Варя и  с трудом повела в дом.

За два дня мама страшно похудела, глаза ее ввалились. Но больше слез ее никто не видел. Наоборот, старалась казаться жизнерадостной, веселой.

Зимы военных лет в нашем краю были снежные и морозные. Часто по несколько дней бушевали бураны, оправдывая название станицы – Буранная. Сугробы лежали на уровне плетневых оград и лишь снежными канавами змеились по улицам санные следы.

Долги зимние вечера в селе. Электростанция не работала с начала войны. И собирались мы около мамы, сидевшей на лежанке перед керосиновой лампой с вязаньем или штопкой, и слушали ее песни и рассказы. А рассказывала она об отце. Я не помнил отца, только отдельные картинки возникали в детской памяти. Но из рассказов матери я видел его большим, добрым и веселым, работящим, мастером на все руки. Заканчивала она свои рассказы словами: «Вот вернется отец…». И только, укладываясь спать рядом с мамой, я чувствовал, как на меня капали ее теплые слезы.

Часто собирались к нам по вечерам с веретенами и куделями соседки. И под шуршанье веретен текли бесконечные разговоры о сводках Информбюро, о письмах с фронта, о хлебе насущном, с которым было все трудней и трудней. И, конечно, о своих воинах, мужьях и братьях. Ко второй военной зиме уже не осталось в селе двора, куда бы почтальон не принес извещение: «Ваш муж… погиб смертью храбрых…». Или, того хуже, «пропал без вести». Мне, четырехлетнему мальчишке, было абсолютно непонятно, как взрослый человек может пропасть! Да еще … без вести.

Разговоры не кончались бы, но кто-нибудь из женщин просил:

- Спой, Ариша.

Маму не надо было упрашивать. У нее был сильный приятный голос.

Что стоишь, качаясь,

Тонкая рябина, –

начинала она, и подруги подхватывали:

Головой склоняясь

До самого тына.

            Лица женщин с песней светлели, а глаза заволакивались слезами. Как и рябина, не могли они сейчас опереться на сильные плечи своих «дубов».

Война и суровая зима делали свое дело. Если в первую военную зиму сельчане жили впроголодь, то во вторую уже начали голодать. Для фронта отдавали все не только с колхозных полей и ферм, но и из каждого двора сдавали молоко, яйца, мясо, шерсть, шкуры. Особенно строго следили уполномоченные по заготовкам за свиными шкурами, из которых делали кожу для солдатских ботинок и сапог.

Мама каждый день относила молоко на маслозавод, а оттуда приносила обрат – пропущенное через сепаратор молоко.

И вот вслед за извещением о гибели мужа она получила еще один удар судьбы. Наша кормилица – корова Черная, - провалилась в погреб, и ее пришлось прирезать. План поставки мяса выполнила мама сразу, а мы остались без молока. И без того горькая вдовья доля, кажется, придавила ее до земли. «Как прокормить пятерых?» - вопрос оставался без ответа.

Старший сын Павка, которому пошел шестнадцатый год, сказал:

- Мам, я пойду работать. Хоть немного буду помогать тебе.

- Нет, сынок. Ты должен учиться. Так велел отец.

После долгих споров решили, что Павел будет ходить в школу, а после школы работать в колхозной бригаде, где работников один раз в день кормили похлебкой. А мама, кроме того, что работала конюхом, стала браться за любую другую работу: сажала рассаду для колхозного огорода, шила рубашки, кофты, платья, лишь бы хоть то-то получить на пропитание детей.

Чуть полегче стало, когда нам, детям, назначили пенсию за погибшего отца. Но деньги тогда в селе мало значили: где и что купить? Продовольствие продавали только по карточкам, и сельский базар был почти пустой. Иногда мама, выпросив выходной, отправлялась в Соль-Илецк. К вечеру уходила пешком на Базырово, с трудом втискиваясь в ночной поезд. Утра дожидалась в тесном Илецком вокзале и шла на базар. Продавала шерстяные варежки и носки, связанные из довоенных запасов, мало-мальски ценные вещи, а потом покупала муки, крупы, соли. Соль в войну тоже была в селе дефицитом.

В пищу сейчас шло все: и картофельная шелуха, и корки дыни, и мякина. А жмых, который иногда завозили на корм скоту, казался чуть не лакомством (лет через десять я попытался прожевать попавшийся кусочек жмыха, но не смог).

Чуть отдохнув после базара на постоялом дворе, взваливала на плечи мешок и отправлялась на вокзал искать оказию. Иногда удавалось попасть на пассажирский поезд, но чаще на площадке товарного вагона доезжала до станции Цвиллинга, а оттуда пешком 20 километров с грузом в два-три пуда. Счастье, если кто-то подвезет на подводе хотя бы часть пути.

Однажды мы ее ждали до позднего-позднего вечера. Она, едва переступив через порог, упала, даже не сняв мешок. На коленках ее дотащили до нар. Путем не отдохнув, она встала и начала доставать из мешка покупки. Какое счастье было для нас! Она даже лакомки нам принесла: несколько комков сахару, по кусочку пастилы, по мармеладке!

Я не помнил довоенного вкуса этих лакомств, был мал, поэтому для меня это было райское угощение. А мама, смеясь сквозь слезы, рассказывала, как я не любил есть мармелад до войны, и просил ржаной хлеб с солью.

К весне мама приобрела телку, выменяв ее на отцовские хромовые сапоги, вельветовую «толстовку» и шикарную казачью папаху. Назвали ее Зорькой с надеждой, что скоро будет у нас молочная корова. А пока молока нам перепадало мало, приносили обрат с маслозавода жившие у нас эвакуированные из Тирасполя девушки Муся и Полина, да сердобольные соседки делились, как могли, молочными продуктами.

Да! В те годы люди были очень добры. Все жили очень скудно, но выручали друг друга, делились последним.

Весной сорок третьего мама вместе с другими солдатками, кроме огорода и бахчей, посеяла просо. Оно оказалось очень урожайным, и мы всю следующую зиму ели пшенную кашу с тыквой, просяной хлеб и лепешки. И так до сорок седьмого года для нас это была главная еда. Надежда на корову не оправдалась: Зорька и по молочности и по характеру была козой. В лучшие сроки раннего лета она давала 4-5 литров молока, а блудливой была как коза. Для нас с Петькой она была сущим наказанием: если мы чуть-чуть опаздывали встретить стадо, то потом до позднего вечера бегали по всем огородам в поисках ее.

Летняя страда военных и первых послевоенных лет – одни женщины и девчата, да еще подростки. А работа не из легких в поле и на сенокосе. Зато летом сытнее: и щавель, и кубари, ягоды. А мальчишки постарше ловили рыбу, сусликов. После дождичков набирали шампиньонов. Лучше жареных шампиньонов не было ничего!

В пять лет я впервые был на сенокосе. Сено для лошадей доротдела косили мама, тетя Варя и пятнадцатилетние Василий Сотников и Павел, наш большак. И для меня работа нашлась: я в поводу водил Грибка, за которого веревкой цепляли копны. Грибок, мерин сильный и миролюбивый, покорно ходил за мной, подтаскивая копны к стогу, который вершили наши женщины. До обеда я выдерживал, а потом засыпал и просыпался к вечеру в шалаше. Мне было страшно от тишины, стоявшей на стане, и я бежал туда, где работала мама.

Сорок третий год, оставаясь тяжелым материально, приносил радость людям победами Красной Армии. Я уже хорошо помню то ликование, которое вызывали сводки Информбюро: громкая победа под Сталинградом, освобождение многих городов и населенных пунктов, разгром фашистских войск под Курском! Всем понятно было, что наша победа – дело решенное!

Но сколько еще горя, потерь и слез было впереди!

Летом сорок четвертого мама вместе с Варей Сотниковой поехали посмотреть состояние дороги и, главное, мостиков на Новоплецк и Линевку. Поехал и я с ними к бабушке в Чилик.

Дорога перевалила через барханы и запетляла по лугам. Травы стояли рослые, аромат луговых цветов до краев наполнял разогретый воздух.

- Сена в этом году будет много, - сказала мама. – Посмотри, какое разнотравье!

- Да! - подхватила тетя Варя. – Травы богатые, только косить некому, бабы одни, да дети. И они заговорили о том, в какие праздники превращались сенокосы до войны, особенно воскресники, когда в луга выезжало все село от мала до велика. Вспоминали они интересные и смешные истории.

Мама со смехом рассказала, как заблудился я в высоченной траве около соленого озера, когда отец взял меня на сенокос.

- Отец бегает, ищет его, а он за кустами сидит, плачет, - смеялась она.

Помолчав, тихим голосом добавила:

- Вернется Митрофан, еще буду рожать.

- Ты все же надеешься, что он живой? Ведь почти два года прошло, как выключку получила.

- А я верю, что он живой. Вон в Ветлянке же мужик вернулся. В сорок первом еще пришло извещение, что погиб. А он вот вернулся без ног.

- Куда ж он годен без ног? Не жизнь, а мука.

- Вернулся бы Митрофан без ног, без рук и то бы я рада была

- Да он же у тебя рябой! Что ты в нем любишь?- начала подзаводить тетя Варя. – После войны найдешь себе красивого.

- Э-э! Рябой, да дорогой! А как обнимет, прижмет, так сердце захолонет. И не надо мне никаких красивых.

Они замолчали и долго ехали, думая каждая о своем.

Они осматривали мостики через овражки, которые не ремонтировались с довоенного времени, что-то планировали. Первую ночь заночевали в Новоилецке, на второй день доехали до Линевки, а ночевать поехали за Илек, в Чилик. Там был дом моего недавно умершего деда Антипа. Бабушка, мачеха отца, встретила нас очень радушно. Она долго тискала меня, угощала всякими вкусностями, которые для меня были дивом.

На ночь мама хотела закрыть Грибка в сарай, но бабушка отговорила ее.

- Привяжи за тарантас, травы задай, никуда он не денется. У нас никто не балует.

Если б мама знала, чем закончится эта ночевка! Утром Грибка не оказалось во дворе. Уздечка осталась привязанной за тарантас, а коня не было. То ли ушел сам через плетень, то ли увел кто? Оббежав поселок вдоль и поперек, женщины в растерянности остановились на берегу Илека. Никто не видел крупного гнедого коня, на которого трудно не обратить внимания.

Тетя Варя пошла в Линевку, попросила у председателя колхоза верховую лошадь. Мама два дня верхом ездила по полям и лугам Чилика и Линевки, но напрасно. След Грибка не обнаружился. Оставив меня в Чилике, она с попутной подводой уехала домой. Ей страшно было подумать, какое обвинение ее ждало. Но надо отдать должное работникам райотдела милиции: ее только пожурили за халатность и пообещали помощь в поисках Грибка.

И только поздней осенью свалился камень с души: кто-то из знакомых увидел коня в упряжке у обходчика путей, работавшего на полустанке Тираж. Тот поймал Грибка на железнодорожном переезде, когда он, сбежав из Чилика, шел домой.

Не успела мама отойти от тревоги, как новая горечь ударила в сердце. Павел, пошедший в десятый класс вместе с друзьями, Алексеем Малаховым и Иваном Болдыревым, подали заявление в военкомат с просьбой послать их на фронт. После гибели двух братьев, мужа и его брата мама больше всего боялась, что и старший сын попадет на фронт.

После проводов сына она почернела от горя. Хоть сводки с фронта сообщали об одной победе Красной Армии за другой, извещения о гибели солдат продолжали приходить в село. Но матери повезло: сына направили в авиационное училище, и фронт на некоторое время отодвинулся.

Как надежда на счастье меняет человека! Мама сразу повеселела, опять звучали ее песни, что бы она ни делала. А когда Павел написал, что курсантам разрешают встречи с родственниками, она достала из сундука самую лучшую свою одежду, отгладила рубелем и поехала в Чкалов. Когда она вернулась домой с фотографией, где она в вышитой кофточке с красавцем-курсантом, все подруги ахнули:

- Ариша! Да ты ровно невеста.

А ведь она и вправду была еще очень молода – ей не было и тридцати пяти.

Нелегко ей пришлось зимой без Павла. Одной приходилось ездить за сеном и за дровами. Обычно еще засветло запрягала Сивку и Грибка и уезжала на весь день, положив за пазуху просяную лепешку да пару картофелин. Вечером возвращалась уставшая, голодная, но радостная оттого, что скотина будет накормлена. Было ей не только тяжело, но и страшно. Развелось в те годы волков видимо-невидимо. Они безнаказанно ходили ночами по селу, крали собак, забирались в овчарни. Были случаи в районе, когда волки нападали на припозднившихся путников. И почти каждый раз с сеном или дровами мама возвращалась в сопровождении волка, шедшего за возом до самой околицы села.

Кончалась война, приближался долгожданный мир. А «выключки» шли и шли. Сгорел в танке отец моего друга Гриши. И там осталось четверо без отца. А дядя Гришин погиб уже после того, как отпраздновали День Победы.

 

Начали возвращаться домой уцелевшие в огне фронтов солдаты. Большинство из них израненные, искалеченные. Но все равно их возвращению радовались родственники, как Божьему дару. Невредимыми остались разве что призванные в последний год войны. Но они не подлежали демобилизации.

По району были случаи, когда вдруг приходили домой уже похороненные извещениями солдаты. И снова ожила надеждой наша мама. Она ждала своего суженого со дня на день. Но новая беда подстерегала ее.

Мемориальная доска с именем моего отца

Почти в один день со «всесоюзным старостой» М.И.Калининым умерла наша милая бабушка Христинья. Добрее и нежнее нашей бабушки не было! У нее был удивительно певучий голос, ласковые голубые-голубые глаза. На всех 28 внуков хватало ее тепла. Но сердце ее не выдержало: погибли три сына и зять – мой отец.

Мама за 40 километров ушла пешком на похороны (кони были заняты на сенокосе). После возвращения с похорон бабушки мама часто плакала. Плакала о своей любимой маме, плакала, когда где-то встречали с песнями возвратившихся воинов. И не стало слышно ее песен. Наверное, устала притворяться, что ей легко. Боль на душе и работа: сенокос, огороды, бахчи, домашнее хозяйство. Хорошо хоть дома уже управлялись дочери. Полине исполнилось 16 лет, Ане – 14. невысокого росточка, худенькие, слабые, но уже матери поддержка. Поля после окончания семи классов пошла работать библиотекарем, уже матери помощь.

После войны легче стало дышать, но жить нам стало еще труднее. Подросли мы с Петькой, нас надо одеть-обуть, надо кормить. Хлеба на карточки давали очень мало, да и то не всегда в магазине его хватало. Мы по двое ходили занимать очередь чуть свет.

Я пошел в первый класс, Петя уже в третий. Пока было тепло, я ходил в школу босиком. Ботинки были у нас одни на двоих. И когда стало холодно, ходил в них третьеклассник, а я должен был подождать еще год. Но такая страсть была к учебе, что я сам учился читать, писать. К зиме мама подшила нам старенькие валенки, и мы по очереди их обували. Больше половины уроков зимой я пропустил. А весной опять ходил босиком, но первый класс закончил. А к следующему учебному году мама сама из старья сделала нам и осеннюю и зимнюю обувь.

Через год после войны вдруг объявился мамин брат, дядя Яков, считавшийся пропавшим без вести. А он после возвращения из плена находился в лагере в Челябинской области. И у мамы снова загорелась надежда на то, что наш отец жив. Она стала снова повторять нам: «Вот вернется отец».

В огороде она стала больше сажать цветов. А ведь поливали огород ведрами. Много сажали овощей, чтобы запасаться на всю зиму. Огород требовал немалого труда всей семьи, но особенно доставалось сестрам. Мама продолжала работать конюхом, а ночами охраняла колхозный огород с Мариной Ратомской, бывшей партизанкой. Но цветы все же растила. Не для продажи (тогда такого не было), а для души.

Тяжелым был и 46-й год, а 47-й вообще был голодным. Мы с трудом дождались весны, пока пошла трава, дикий щавель. Весна была ранняя, сухая, рано вылезли суслики. Это было спасением для нас. После уроков в школе мы бежали ловить или выливать сусликов из нор водой. А в начале лета появилось видимо-невидимо травы, которую мы называли «Рыжик». Семена ее очень похожи на семена карагача. Мы вылущивали из семян мелкие зернышки и несли домой варить кашу. Мама варила кашу, по вкусу очень напоминающую манную. Но сытости от нее не было. Животы наши раздувались, а мы оставались голодными. И все же мы, друзья-мальчишки, бегали за Рыжиком пока он цвел. И матери радовались добытчикам: какая-никакая помощь.

А мама все продолжала ждать нашего отца. Да и не только она: многие вдовы хранили долго надежду увидеть живыми своих любимых. И всегда в годины народной беды появляются множество гадалок, ворожей с предложениями своих услуг. Вот и мама столкнулась с гадалкой, которая принесла еще больше беды.

На краю Буранки остановился цыганский табор, и рассыпались цыганки по селу. И в наш двор зашла цыганка. Но старших дома никого не было, и Петька, мой двенадцатилетний брат, выпроводил ее со двора. Но цыганка зашла вечером и рассыпалась перед мамой:

- Ой, голубоглазая, давай раскину карты. Вижу, тоску большую носишь в сердце.

- Ну, раскинь свои карты, посмотрим, что они соврут.

- Нет, серебряная моя, карты мои говорят только правду и ничего больше.

            Она шустро разложила карты и начала рассказывать… об отце. И какой он ростом, и какой он рябой, и мастеровой, и певун. Всё правда! Где успела цыганка разузнать все подробности, для нас осталось тайной. Но эта правда покорила маму.

- Получила ты, серебряная, казенную бумажку, будто погиб он. Но не верь бумаге. Живой он, вот смотри карты как легли. Но ему надо помочь выбраться домой.

Сердце мамы рухнуло: она готова была на все, лишь бы помочь милому вернуться домой. И цыганка стала приходить каждый день, сообщать новые сведения, а за это выпрашивала все, что имело еще какую-нибудь цену в нашей жизни. А возбужденный мозг мамы подбрасывал ей картинки, подтверждающие обещания цыганки.

Почти каждое утро мама говорила, что ночью разговаривала с отцом, что он живой и невредимый и скоро обещает приехать. И из нашей хатки в руки цыганки стали переходить сначала посуда, потом отличный нагольный тулуп, меховые рукавицы, столярные инструменты. А потом дело дошло и до постели.

- Твой суженый велел тебе не скупиться. Чтоб его вырвать, надо хорошую плату отдать, - напевала цыганка. И стали уходить в цыганский табор предметы постели - гордости наших родителей: огромные пуховые подушки, одеяла, пышная перина.

Сестра Поля и брат Петя протестовали, пытались остановить маму. Особенно гнал цыганку Петр:

- Мама, не отдавай ничего, она обманет.

На что цыганка говорила:

- Вот видишь, мальчишка мешает мне. Я бы уже вернула твоего мужа, если б он не кричал и не ругал меня.

И мама отдавала все, что бы ни указала цыганка. В последний раз она забрала купленное перед войной корыто, единственные сапожки на шнурках и мамин жакет. И сказала:

 - Через неделю твой Митрофан будет дома.

Но на другой день от цыганского табора остались только кострища. И слезы легковерных людей.

Мама еще какое-то время жила надеждой, что цыганкино гадание не обман. И только, когда поняла правду, замкнулась, вся почернела, а потом ее свалил сердечный приступ.

Мы бегали в больницу, заглядывали в окошко палаты. Первые дни она не вставала, потом стала садиться к окошку, что-то говорила нам. И даже передавала нам кое-что из скудного больничного пайка.

Врачи запретили ей выполнять тяжелую работу: ей пришлось уйти из дорожного отдела. Ну, а как в селе прожить без тяжелого труда, да еще в те годы? И она трудилась, несмотря на врачебные ограничения. Но часто прибаливала.

Муж тети Марии, маминой сестры, директор МТС, без конца твердил ей:

- Отдай хлопцев в пастухи, чего ты их учишь? Инженеров хочешь их них сделать? Пусть зарабатывают кусок хлеба.

А «хлопцы» уже были большие: одному двенадцать, мне девять.

- Отец хотел, чтоб я выучила детей, - тихо отвечала мама. – Буду учить, пока смогу.

В 47-м году трое осталось при ней: Поля уже работала, мы с Петькой учились и как могли помогали маме в огороде, во дворе. Аня после семи классов закончила школу ФЗО и начала работать на стройке юного города Новотроицка.

Мама теперь реже при людях говорила об отце. Но для нас по-прежнему оставались любимыми долгие полутемные вечера на широкой печке-голландке, когда она что-то вязала, латала и рассказывала-рассказывала нам о нем.

Она уже свыклась со своим вдовьим положением. А ведь ей не было еще сорока, она была красивая, заметная женщина. А еще был у нее счастливый, совершенно бесконфликтный характер. К ней, как к магниту, тянулись ее сверстницы поделиться и радостью, и горем. И всем находилось доброе слово. И мужчины не обходили ее вниманием, пытались свататься.

Однажды женщины собрались с молоком на сепаратор и, как обычно, заговорили о своих проблемах, о детях, о хозяйстве. И говорит одна из них:

- Ариша, что ж ты Петра не подпускаешь к себе? И мужик бравый, и тебя любит. Только моргни – бросит свою «кралю» и придет к тебе.

- Нет, Нюра, не нужен он мне. Митрофана он не заменит, а уж детям зачем такой отец? Своих бросит, а чужих, думаешь, будет воспитывать? Буду ждать, все равно мой родной вернется.

После этих ее слов женщины надолго замолчали, глядя на нее, как на икону.

Шли годы. Мы с Петей старались учиться хорошо, чтоб не огорчать маму. С 11 лет я все каникулы проводил на сенокосе, в поле. Понемножку зарабатывал сена, соломы, даже зерна два пуда получил в первое лето. Дети, как могли, старались облегчить нелегкую долю матери.

Но вот пришло время ей остаться одной. Полина, став квалифицированным банковским работником, уехала к сестре в Новотроицк и осталась здесь жить и работать до конца своей жизни. С 1953 года в Новотроицке работал и старший наш брат, прослуживший в армии восемь лет. Петр, закончив школу, поступил в медицинский институт. А в 1955 году и я уехал в институт. Стали старшие звать маму в Новотроицк. Но она отказывалась. И знаете, какой у нее был аргумент?

- А вернется отец, где он нас будет искать?

Не без труда убедили ее, что найдет, если вернется.

Так и стала наша мама жительницей города Новотроицка и прожила в нем 38 лет.

Мама с детьми и старшей снохой

Но она жила не для себя, а для детей и внуков. Девять внуков было у бабушки, и она, как палочка-выручалочка сразу появлялась там, где родился новый член семьи. Беспокойная жизнь! Но она с гордостью говорила:

- Счастливая я! Детьми и внуками счастлива. Это мои цветы!

А цветы она сажала всегда. И в доме, и в маленькой квартире, в финском доме. А какие роскошные цветы были во дворе!

            Вот уже подходит 2010 год. Маме 100 лет.

Отступи, полынь! Не твое место на ее могиле.

 

И мамам того лихолетья было бы совсем непонятно, почему сейчас столько беспризорных и несчастных детей.

Ноябрь, 2009 год, ко Дню матери




Прочитать автобиографический очерк >>

Перейти к контактам

Кто сделал этот сайт?


Посещаемость


Советуем так же посетить