Отцом Утеса был рыжий красавец дончак Укол, сильный, стремительный, но капризный. Он, несомненно, был лучший скакун не только на конеферме, но и в районе, да и в области не последний. Мать Утеса, Тима, не имела громких заслуг и была известна только как чистокровная ахалтекинка, дочь Машки - лучшей строевой лошади предвоенного переменного состава кавдивизии, про которую говорили: «Машка знает боевой устав службы лучше самих кавалеристов».

Утес родился, когда Тиме уже шел второй десяток, и на конеферме не ждали от нее перспективного потомства. Да и сам Утес не подавал признаков будущего героя. Слабый, нескладный, он едва переставлял ноги, когда его ровесники уже давно скакали наперегонки.

Но к году он заметно похорошел, начал прорисовываться красивый круп. Он становился золотисто-рыжим, как отец, а грива и хвост были темными, как у матери. Голова его была великовата, а ноги – удивительно длинными.

Вот тут-то знатоки-коневоды уже начали предсказывать Утесу прекрасные скаковые качества. В нем росла страсть к первенству. Когда стригунки начинали резвиться в степи, носясь вокруг косяка, Утес изо всех сил стремился вырваться вперед. К двум годам ему уже в косяке не было равных.

Заведующий конефермой Пашков и тренер-жокей Носов, глядя на забавы молодых жеребчиков и кобылиц, на их бешеные сачки, рассуждали:

- Скакун из Утеса получится знатный. Но только хребет еще слабый и кости  ног тонкие. Не будем ставить под седло, пусть погуляет до трех лет.

Утес не знал, что о нем говорили и думали люди. Он наслаждался свободой, родной степью и собственной резвостью. Он, кажется, не отдыхал. Табунщики восхищались видением летящего коня, когда он выписывал огромные круги по степи ради собственного удовольствия.

И вот, наконец, Пашков дал команду табунщикам:

- Все, хватит ему гулять, а то потом седока не подпустит, пора седлать жеребца.

Но не тут-то было. Стоило табунщикам с арканами приблизиться к косяку, как Утес вылетал из косяка, а в степи он недосягаем. Играючи, он отрывался от погони и, остановившись где-нибудь на пригорке, распушив хвост и повернув голову в сторону преследователей, будто смеялся: «Что, взяли!?».

Но однажды, расчесывая гриву подружке Ласке, Утес не заметил, как табунщики закружили косяк, и он остался в центре. Не успел он отпрыгнуть, как волосяной аркан сдавил его шею. Какие трюки он не выбрасывал, аркан был неумолим. Он вдруг перестал биться и спокойно пошел за старым могучим Диксоном.

Удивил Утес всех, дав себя спокойно подседлать. Так же спокойно бегал он по кругу под седлом. Он так красиво поводил спиной, что казалось – ему нравится показывать седло на спине.

Когда же табунщик Филька вскочил в седло, он от испуга присел и несколько секунд так и стоял, полуприсев и оглушено водя глазами по сторонам. Потом рванул бешеным наметом в степь. Не делал свечки, не падал, как другие неучи, а просто умчался степным вихрем. Делая плавный полукруг влево, к Меловым горам, он казался летящей птицей. А, влипший в седло Филька, будто и не существовал отдельно.

Вернулись они часа через полтора. Но теперь хозяином положения был Филька. Он ловко вел Утеса легким строевым галопом, как будто отрабатывал его месяцами на плацу.

- Бог ты мой! – воскликнул Пашков. – Ну, ни дать, ни взять – строевик! Так похож на свою бабку Машку!

Филька осадил Утеса около ворот треньконюшни. Широко улыбаясь, соскочил с седла, похлопал жеребца по шее:

- Вот это конь! Вот это скакун! – он захлебнулся от восторга.

Утес стоял высоко держа голову, хвост – трубой. Он гордился собой, будто хотел всем сказать: «Теперь я  - настоящий конь!». Пашков сказал, обращаясь к Носову:

- Забирай теперь его на треньконюшню и готовь к районным скачкам в октябре.

- Ну, так переводи ко мне Фильку. Он же теперь другого кого подпустит? – показал тренер на Утеса, обнюхивающего Фильку.

Как ни старался Филька готовить Утеса к скачкам, а первый блин чуть не вышел комом.

На районный праздник, посвященный первому хлебу целины, собралось невиданно много народу на тачанках, тарантасах, машинах, верхом и на велосипедах. Не видавший такого скопища, Утес то вздрагивал, то приседал, рвался из поводьев. А когда, вставши в заезд и выходя к линии старта легким аллюром, Утес услышал удар колокола, то так рванулся в сторону, что Филька чудом не вылетел из седла. На какое-то мгновение он выпустил поводья. Утес заметался туда-сюда, потом увидел уходящих стремительно соперников, бросился им вдогонку. Он так легко догнал кавалькаду и обошел всех одного за другим, что толпа удивленно ахнула.

Круг длиной в 2,5 километра был размечен плугом по песчаным барханам. И когда Утес шел по другой стороне круга, боком к зрителям, восторгу их не было предела. Один дед верещал:

- Гляди – гляди, он ить не скачить, он летить, окаянный! Чисто ангел небесный!

Филька не понукал, не подстегивал его, только удерживал вдоль борозды. А Утес, обогнав самого резвого Буланого, шел впереди на корпус-полтора, не пытаясь оторваться. Но стоило какому-то коню начать приближаться, как он без труда уходил вперед. При подходе к финишу, испугавшись рева восторженной толпы, Утес опять заметался и начал тормозить, оседая на задние ноги. И только по инерции он выкатился на финишную линию одновременно еще с двумя лошадьми, но жюри все-таки присудило победу Утесу.

Скоро Утес стал легендой. Он выигрывал районные скачки, которые были на праздниках.  Первое же выступление на областном ипподроме принесло ему успех. Он любил скачки и не любил видеть никого впереди себя.

Все чаще и чаще Филька на Утесе появлялся на областном ипподроме и неизменно выигрывал скачки. Потом Утеса забрали совсем на ипподром. А Филипп ушел служить в армию.

С новым хозяином жизнь у Утеса не заладилась. За Филькой он ходил следом, как преданный пес, а нового жокея так и норовил укусить. А тот его бил по зубам. А когда в момент выхода на стартовую линию жокей пнул коня каблуком в бок, тот крутнул влево и ушел к центру круга. Как жокей ни стегал его, он не пошел на дорожку, а бесился в центре поля под улюлюканье болельщиков, пока не сбросил жокея.

За Утесом поползла дурная слава: капризный, злобный, трудно поддающийся тренировкам. Сразу вспомнили про Укола, его отца, которого таким знали. Но если хорошее настроение оказывалось и у скакуна, и у наездника, то пролетал Утес дистанцию в любимой своей манере, не допуская близко к себе соперников. Скакал легко, блестяще.

Прошло несколько лет. Век скакуна короток, и Утесу все труднее было отстаивать свое абсолютное первенство на ипподроме. Однажды Филипп, который после армии вернулся на конеферму сначала старшим табунщиком, а потом ставший ее заведующим, посмотрев, с каким предельным напряжением выиграл Утес свой заезд на областных скачках, предложил директору ипподрома:

- Верните нам Утеса, иначе он погибнет на круге. Он же не умеет уступать. А из него получится хороший косячный жеребец.

Утес носился, как жеребенок, по степи, когда его выпустили в табун. А потом, как и полагается главе семейства, стал строгим и заботливым хозяином. И если кто-то из молодняка заиграется и оторвется от табуна, он резким сердитым ржанием предупредит неслухов. И не дай бог ослушаться стригункам или молодым кобылицам хозяина: догонит и лягнет или укусит, завернет снова в табун.

Чужих он никого не подпускал к косяку. Только старого друга своего встречал, как дорогого гостя, протяжным радостным ржанием. Любил Филипп Петрович побаловать Утеса сдобными булками и сахаром. Утес летел ему навстречу, делал круг «почета» и, подбежав вплотную, клал голову на плечо Филиппу. Он становился нежным и покорным, большими своими губами трогал уши, нос, щеки своего любимого хозяина, а потом нахально лез носом в карманы. Отведав лакомства, жеребец начинал в нетерпении танцевать и кружиться вокруг своего хозяина, делал свечку, визгливо вскрикивал. Радости его не было предела, когда Филипп Петрович седлал его и, взнуздав, вскакивал в седло. Утес игриво приседал, потом мелким скоком начинал уходить в степь. Постепенно галоп становился размашистее, и вот уже скакун становился таким, каким его видели на скачках: вытянутым над землей, будто парящим. И только хвост, как руль, гордо торчал вверх, развеваемый ветром.

Филипп Петрович наслаждался скачкой, он не управлял Утесом, полностью полагаясь на его силу и разум. Жеребец, проскакав километра 3-4, останавливался, как вкопанный, перед косяком и победно озирал свою семью, будто спрашивая: «Ну, как я?!».

Эти тренировки Филипп Петрович проводил каждый месяц сам или поручал юному табунщику Серекпаю. И еще долго выводил Утеса на районные скачки. Сверстники Утеса давно сошли с дистанции, а он еще тягялся с молодыми. Но вот возмужал его сын Кучум. Он был темнее Утеса, мягче характером, но тоже не умел проигрывать. И как ни уговаривали Филиппа поставить их в один заезд, тот не соглашался:

- Хотите погубить жеребца? Он же упадет, но вперед Кучума не пропустит.

Утесу шел третий десяток. Он уже не был косячным жеребцом. Держали его на треньконюшне, как заслуженного ветерана. Только заведующий конефермой седлал его и разъезжал по табунам. Но уже пришло время, когда интерес к коневодству стал пропадать. Машины везде вытеснили лошадок. Спрос на скаковых лошадей упал. Даже районные скачки стали проводить редко.

Но вот однажды Филипп Петрович приехал на сабантуй на Утесе, привязал его к карагачу и пошел посмотреть, как будут скакать его воспитанники. Пока разминали наездники своих скакунов, Утес крутился около дерева, рвался, неистово ржал. Но когда ударил колокол – старт первому заезду, - он рванул так, что оборвал повод, и ринулся вслед.

Под удивленный стон зрителей он моментально догнал скакунов и вышел вперед. Но с каждым мгновением скок его становился тяжелее и тяжелее. Филипп вскочил на первого попавшегося коня и помчался наперерез, что-то крича наездникам. Все поняли его намерение, когда он выскочил на противоположной стороне круга в голову заезда и начал сдерживать коня. Знаками он просил наездников притормозить. Кавалькада сбавила темп и, как почетный эскорт, сопровождала великого скакуна, занявшего свое законное место.

Пройдя линию финиша, Утес проскакал еще несколько десятков метров, остановился и начал заваливаться на колени. Подскочил Филипп, другие наездники, стали поддерживать жеребца. Кто-то снимал седло, кто-то подсовывал слегу, чтоб не дать коню завалиться. Подбежал ветврач, большим шприцом сделал укол в шею. Через несколько минут Утес встал, но ноги его крупно дрожали. Часа два мальчишки потихоньку водили коня, потом дали ему попить и отвели к хозяину.

Тем временем скачки закончились, началось построение и награждение участников. Победителями всех заездов оказались дети и внуки Утеса. Председатель райисполкома не начинал награждение. Он подозвал Филиппа Петровича, что-то сказал ему. Тот трусцой побежал к Утесу, взял его под уздцы и повел на правый фланг строя. Молодые кони, как по команде, тихим ржанием приветствовали настоящего бойца. Радостным гулом участники праздника встретили слова председателя:

- Сегодня мы видели героический финиш великого скакуна. Много лет он прославлял наш район, а теперь его потомки – среди сильнейших скакунов не только области, но и России. Я по праву вручаю ленту абсолютного чемпиона самому достойному. – Он подошел к Утесу и повесил ему на шею широкую красную ленту.

Утес, как будто в знак благодарности, кивнул головой и коснулся губами уха Филиппа Петровича.

- Что он тебе сказал? – со смехом спрашивали коневоды.

- Сказал: «Еще послужим!».











Прочитать автобиографический очерк >>

Перейти к контактам

Кто сделал этот сайт?


Посещаемость


Советуем так же посетить