Каждое утро, направляясь в лес, я проходил мимо этого дома. И до околицы села меня провожал разноголосый детский гомон: кто-то пел песенку, кто-то звал друга, а иной и пореветь не прочь. Словом, как и всегда, когда собирается много детворы, шум и гам слышны далеко. А детские голоса настраивают на хороший лад,  рождают в душе покой. Раз дети радуются, значит, на земле все хорошо.

Всегда ли? Первый раз я прочитал на доме вывеску «Дошкольный детский дом» - и мне стало не по себе. Еще с военных лет запомнилось: детский дом – сиротский дом. Многим моим сверстникам детские дома дали настоящую путевку в жизнь, стали родными для них. И все-таки это были сироты – дети, обездоленные войной.

Ну, а сейчас, почти через четыре десятка лет после войны, почему столько малышей-сирот? – думал я, прислушиваясь к утихающим детским голосам.

Возвращаясь вечером из лесу, я шел через поляну, на которой играли дети, видел их, таких одинаковых, какими могут быть только детдомовцы. Вишневые трусики, синие майки, розовые кепки… И снова начинала донимать мысль: почему они сироты?

Я заметил, что один мальчишка лет пяти-шести отделялся от играющих и пристально смотрел на меня, когда я проходил мимо. Чтобы я не увидел его, он прятался под большим дубом, росшим на краю поляны.

Однажды я остановился и спросил его:

- Почему ты не играешь?

Он помолчал и ответил:

- А я играл, играл и наигрался.

            Я вынул из кармана печенье, приготовленное с утра, и протянул ему.

- Возьми, поешь.

            Он потянулся было, но что-то удержало его.

- А ты всем дашь?

            Его вопрос застал меня врасплох. Я, конечно же, не мог дать печенья всем.

- Тогда я не возьму.

            И, резко повернувшись, убежал, затерялся среди играющих детей.

            А наутро, проходя мимо детдома, я услышал громкий крик:

- Анд-л-люшка! Вон твой дядя пошел.

            Но Андрюшка не выглянул. Может, не слышал. А, может, заболел? - забеспокоился я.

            Вечером, спускаясь по косогору к поляне, я уже издали присматривался к знакомому дубу, за которым обычно прятался мальчишка. Нет, его не было видно. Что же случилось с парнем?

- Как тебя зовут? – услышал я совсем с другой стороны. Он шагнул ко мне и протянул руку.

            Оригинально. Без разведки. Мне это понравилось.

- Меня – дядя Ваня. А тебя?

- А меня зовут Андрей Калиткин. – Он твердо выговорил «р». – Ты откуда приехал? Из города?

- Из города.

- А что это у тебя? – показал он на компас.

Я протянул руку, чтобы погладить его по светлым волосам, но он увернулся.

- Не надо меня жалеть. Я не сирота. – И опять показал на компас: _ Ну, что это, скажи?

            Я стал подробно рассказывать про свои приборы, а сам думал: «Вот как. И те, послевоенные воспитанники, говорили, что они не сироты. Гордый народ!».

            Андрейка дотошно изучал мою карту, расспрашивал про каждый знак, потом заявил:

- А я лучше рисую. И лошадь, и собаку. И даже маму Машу нарисовал. А у тебя ничего не понятно. Говоришь, лес рисуешь, а ни одного дерева не видно.

            На такую оценку я даже не нашелся что ответить. Одним махом этот маленький человек зачеркнул мои способности.

- А кто такая мама Маша?

- Да вон она, - он показал на пожилую воспитательницу, которая раза два уже окликнула его.

            Мы сидели на траве, как два старых друга, и беседовали. Я тихонько положил ему руку на плечо, он вдруг прижался ко мне и затих.

            Больно мелькнула мысль: «Бедный ребенок! Как тебе не хватает родительского тепла. И за что же жизнь тебя так обидела?»

            Мне показалось, что мальчонка задремал. Но он вдруг спросил:

- А ты в городе моего папу видел?

- Так твой папа в городе? В каком?

- В большом! В самом пребольшом! – с какой-то гордостью сказал Андрейка.

- Что же он там делает? Почему тебя к себе не возьмет?

            Он запрокинул голову, чтобы лучше видеть меня:

- Его же ко мне не пускают! У него ножки, наверное, болят, потому что он все время сидит и сидит. А до меня ведь далеко из большого города идти.

            Наивное дитя! Сколько сострадания к своему «болеющему» папе звучало в его голосе! Ему еще не понять, почему его папа «сидит и сидит».

- Дети, строиться! Строиться! Пойдем на ужин, - прозвучала команда мамы Маши.

- Иди, Андрей, на ужин. Видишь, ребятишки уже строятся.

            Он долгим взглядом своих серых глаз посмотрел на меня.

- А я не хочу сегодня ужинать.

            Маленькая хитрость: ему просто не хочется уходить от меня. Общество мужчины ему сейчас нужнее, чем ужин.

- Иди, иди. Завтра я опять приду сюда вечером.

- Придешь? Ну, ладно, я пойду, - и он, то и дело оглядываясь, побежал к своей группе.

            Теперь каждый раз он встречал меня на том же месте. Мы строгали ножичком смешные фигурки, я рассказывал про лес, про белку, зайчишек. Про папу Андрей больше не заговаривал, я не напоминал ему, чтобы не бередить детскую душу. Что случилось с его мамой, он, видимо, не знал.

            А три дня назад, перед уходом на ужин, подошла к нам воспитательница мама Маша.

- Здравствуйте, дядя Ваня, - протяжно произнесла она с доброй усмешкой. Дядя годился ей если не в сыновья, то в младшие братишки. – Андрюша столько рассказывал про вас, что мне интересно поближе взглянуть на «дядю». Андрюша, - обернулась она к нему, - иди к ребятам, сейчас пойдем на ужин. Он взглядом спросил меня: «Идти?».

«Иди», - так же молча, одними глазами, ответил ему я. Он неохотно пошел от нас.

- У него жив отец? А что с его матерью случилось? – спросил я ее.

            Мария Павловна тяжело вздохнула, обернулась в сторону воспитанников.

- Да у них у всех живы родители. Только одна у нас сиротка. Нашлись вот добрые люди, забирают ее. У остальных или матери, или оба живы.

            Я, конечно, слышал, что непутевые родители бросают детей или их лишают родительских прав. И у нас, в Новотроицке, такие случаи есть. Но чтобы столько…

            И в ответ на мой немой вопрос она сама спросила меня:

- Что же такое творится на белом свете? Самое дорогое – своих детей – люди меняют на водку. И-э-эх! – горестно, по-бабьи вздохнула она. – Вот они, брошенные родителями в пьяном чаду. У многих ведь отцы в тюрьме то за дебош, то за воровство. Матерям тоже не до детей. Господи, даже звери, даже волчицы не бросают детенышей! Что же это за люди!

            Она требовала от меня ответа. Что я мог ей сказать? Успокоить, что большинство родителей остаются ими в самом высоком смысле этого слова? Рассказать, как нас пятерых мал мала меньше, мать, оставшись в лихую годину одна, вырастила, выучила? Во всем отказывая себе, без отдыха и покоя.

- Я стала работать воспитательницей еще девчонкой, в войну, - продолжила после паузы Мария Павловна. – Сама была чуть старше воспитанников, а они звали меня мамой Машей. Но то были другие дети. Они от горя быстро взрослели. Нет, эти сытые, веселые. Но они же дети, им тоже нужны матери и отцы, - как бы доказывая мне что-то, закончила она.

            И потом тихо добавила:

- Я вас попрошу больше не приходить к Андрюше. Он долго привыкал здесь, а сейчас опять стал нервничать, по вечерам плачет, ночью вскакивает, вскрикивает. То папу зовет, то дядю Ваню. – Она дотронулась до моей руки. – Я верю, что вы добрый человек, любите детей. Но пожалейте мальчишку, оставьте его, пусть он успокоится. А там, может бог даст, отец освободится, поумнеет, возьмет сына. Мать–то его совсем пропащая стала.

            И она, не ожидая ответа, повернулась и пошла к детям, которые уже нетерпеливо смотрели в нашу сторону. Они строем направились к своему дому. А я стоял и смотрел вслед им и их маме Маше, столько детского горя разделившей за свою жизнь. И теперь она отдает свое тепло малышам, от которых отказались родные матери. Ради чего отказались?

            Я выполнил просьбу Марии Павловны, стал ходить другой дорогой, чтобы не встречаться с Андрейкой.

            А сегодня, навьючившись рюкзаком, я уходил на станцию, спешил на поезд. Проходя мимо ограды детдома, услышал крик:

- Дядя Ваня!

            Это звал Андрейка, пытавшийся протиснуться сквозь штакетник. Я подошел к нему, подал руку.

- До свидания, Андрей. Будь мужчиной, расти сильным и добрым.

            Он обеими руками схватил мою и попросил:

- Скажи моёму папе, пусть скорее приедет за мной. – Глаза его наполнились слезами, и он тихо добавил: - Я не хочу быть сиротой.











Прочитать автобиографический очерк >>

Перейти к контактам

Кто сделал этот сайт?


Посещаемость


Советуем так же посетить