(маленькая повесть)

 

Не успели стихнуть волнения и разговоры по поводу победы над Японией, как село всколыхнула новая весть: вернулся Степан Ярков.

К вечеру одного из последних сентябрьских дней, когда на току, где женщины с подростками и несколько инвалидов-фронтовиков домолачивали остатки пшеницы, кто-то заметил несущуюся с бугра подводу. Так, вскачь, здесь никто не ездил. Все бросили работу. Машинист выключил локомобиль. Тревога охватила людей.

Не доскакав до села, ездок повернул к току.

- Да это наш завхоз!- ахнул Арсен Клюев.

Все удивились той прыти, с которой подлетел всегда уравновешенный завхоз.

- Ганя! Степан вернулся!

Все загалдели, закричали, забрасывая Дениса Тимофеевича вопросами. Только Анна Яркова, побледнев, тихо опустилась на ворох зерна.

- Ну, и где ж он? – с каким-то вызовом,  будто обращаясь к самому Степану, от которого не было вестей два с половиной года, спросила подруга Анны – Дуня.

- Так ить, того… - замялся Денис Тимофеевич. – Он в райвоенкомате. Встанет на учет, завтра приедет. Или придет.

- А тебе трудно было подождать? – наступала Дуня. – Придет! Легко сказать – 40 километров пешком.

Потом вдруг все затихли. Все оглянулись на Анну. Она, помертвевшая, сидела, не понимая, о чем шумят люди. Ни слов, ни слез.

- Подруженька моя! Что с тобой? Ну, пошли домой, пошли. – Дуня подняла с вороха отяжелевшую Ганю и повела ее, как незрячую, домой.

Пока они дошли до дома, все село уже узнало новость. На Ганю смотрели кто с сочувствием, кто с тревогой и состраданием. Дома Дуня усадила ее на лавку. Та тихо уронила голову на стол и сидела, не проронив ни слова.

В доме повисла тишина, будто здесь лежал покойник. Старшая дочь Катька, тихонько покормив младших, чем бог послал, уложила их спать и присела рядом с матерью.

- Мам! Ну чего ты? Радость-то у нас какая – тятя вернулся!

Мать подняла голову, чужими глазами посмотрела на дочь, тихо улыбнулась:

- Да, доченька, радость. Сиротами не останетесь, - проговорила хриплым голосом и вновь опустила голову на руки.

Так и сидела она весь вечер.

Перед ней промелькнула вся ее короткая жизнь. Чего в ней было больше, горя или радости?

Отца Ганя не помнила. Рассказывала мать, что приехали они с отцом молодые, жизнерадостные с Украины. Получили надел земли нетронутой, с горем пополам засеяли ее, но получили хороший урожай. Счастье забрезжило впереди. Через год родилась она, Анна. Но родители звали ее по-украински: Ганя, Ганнуся. А фамилия – Соловей. Да и был Алексей, отец Ганнуси, настоящим соловьем.

Обзавелись Соловьи коровой, лошадкой неказистой. Ели свой хлеб.

Но Алексея забрали на германскую, осталась мать Гани, беременная вторым, убирать урожай. Не вынесла она тяжкого труда, а еще более сообщения о гибели Алексея в первом же бою. Тяжело и до времени разродилась мертвым ребенком и сама еле жива осталась. Урожай убирать было некому, хозяйство пошло прахом.

Ломила спину, по чужим дворам работая. Малолетняя дочка где помогала матери, где мешала.

В голодном двадцать первом мать тихо угасла, отдавая все, до последней крохи, дочке.

Ганнусю спасли от голодной смерти во временном приюте Красного Креста в Илецке.

А с десяти лет пошла «в люди»: нянчила детей, на огородах работала. Кормили ее и ладно, никаких других расчетов не спрашивала.

В 14 лет, маленькая, худенькая, она приглянулась Кузьме Яркову, крепкому крестьянину, имевшему не одну десятину земли, двух лошадей, несколько коров, рабочих быков и целое стадо овец. Увидел он, как девчушка, не разгибаясь, работает у соседа во дворе и в огороде, а ходит в тряпье, и жалко стало ему Ганнусю. А может, растопили его душу ее песни. Когда она пела свои безрадостные песни, никто не оставался равнодушным. Она была Соловей, как и ее отец, с нежным и красивым голосом.

Кузьма приодел ее, велел жене своей Варваре кормить, как своих детей. А был у них сын Степан и две дочери, Оксана и Фекла.

Через год Ганя окрепла, похорошела. Что бы она ни делала, всегда пела. По-другому стал смотреть на нее Степан, парень статный, чубатый, единственный в селе гармонист. Теперь он старался то ущипнуть ее, то обнять! Она била его по рукам. Степана это задевало. Был он старше и уже знал другое отношение девушек.

Однажды, когда Ганя на сеновале набирала сена для коров, он неслышно подошел сзади, повалил в сено и начал срывать с нее одежду. Девушка не плакала, не кричала, но вдруг с такой силой, руками и ногами, отшвырнула его, что Степан опрокинулся навзничь. Она схватила вилы и прошептала:

- А ну, тронь!

Степан перестал домогаться ее. А вскоре ушел на действительную службу.

 В день его возвращения из армии в доме Ярковых побывали все его однокашники, многие уже женатые. А вечером около двора собрался целый хоровод девчат.

- Степа, сыграй! – хором кричали они.

Весь вечер Степан веселил своей гармошкой молодежь, а сам все высматривал Ганю. Когда все разошлись, он спросил свою сестренку:

- А где ж это наша батрачка?

- Какая батрачка?

 - Ну, эта… Ганька?

- Она уже не батрачка, она в ТОЗ´е٭ теперь.

- В ТОЗ´е?  - как можно безразличнее спросил Степан.

(ТОЗ – товарищество по совместной обработке земли, предшествовавшее колхозам.)

В душе у Анны посветлело. Она подняла голову и с улыбкой посмотрела в темноту, где висела их со Степаном фотография. Как она хотела встречи с парнем и как пряталась от него! Ну, что она для него, когда рядом столько красивых девчат из зажиточных семей? Серая мышка, тощая, одета в рогожку. И родительская мазанка, где она жила одна, как перст, больше была похожа на овечий закуток. Но Оксана, подружка Гани и сестра Степана, все время ей твердила, что брат только о ней и спрашивает, значит любит.

Да и сама она на игрищах часто ловила его взгляды. Но как только он приближался, Ганя пряталась за спины девчат и убегала.

И все же парень добился встречи с девушкой. Когда после вечерок она простилась с Оксаной и побежала домой, Степан встретил у дверей ее хатки. Схватив за плечи девушку, он осипшим голосом сказал:

- Выходи за меня замуж!

Ганнуся не отстранилась, но расхохоталась:

- Прямо сейчас? Какая же у нас будет семья? Я колхозница, ты – единоличник.

- Ну, что ты, Ганнуся, вступлю и я в колхоз. Буду машинистом работать. Я ж в армии был водителем бронемашины.

Кузьма Ярков, узнав о таком сватовстве сына, сначала выпорол его вожжами:

- Тебе что, нет подходящей девки? Самую нищую выбрал!?

На что сын ответил отцу:

- Она не нищенка. Она колхозница. И я вступлю в колхоз, буду работать машинистом. Не беднее других будем.

За это Кузьма ему еще добавил вожжами, а потом скомандовал жене Варваре:

- Готовься, мать, к свадьбе. Сноха-то, однако, работящая будет. Да и певунья! Сердце греет людям песнями.

Все годы семейной жизни до самой войны промелькнули, как один яркий солнечный день. Тяжело работалось в колхозе поначалу, пока потихоньку хозяйство богатело. И в домашнем хозяйстве хватало работы.

Но на радость себе и людям жили Степан и Анна дружно и весело, в любви и согласии. Если выпадала свободная минута, Степан брал в руки гармонь, а жена подпевала ему своим чистым и нежным голосом. Любили их односельчане за песни.

До войны родили они четверых детей: Катю, Глашу, Семена и Ромку. Хватало заботы с внуками бабке Варваре.

За два года до войны они построили свой дом, хоть и саманный, но просторный и удобный. Ганна каждый год мазала глиной и белила мелом свою хатку, как она любовно называла свое жилище.

Вспоминая это золотое время, Ганя сейчас тихо, но безутешно плакала.

 

Наутро младшие дети Сенька и Ромка убежали к деду с бабушкой, а Анна с двухлетним Ленькой осталась дома. Она, как в полусне, бралась то за одно, то за другое, но все валилось из рук. Вдруг вспомнила, что не подоила корову. Схватила подойник, но он, накрытый марлей, уже стоял с молоком. Катька подоила и выгнала корову в табун, сама ушла на ферму. Глаша, семиклассница, ушла в школу.

Забежала из конторы колхоза Оксана.

- Ой, Ганя, ты чего такая, черная вся? – она сунула Леньке кусочек сахару и продолжила. – Там уже народ собирается на краю села встречать братца моего. Пойдем, сестричка.

Анна отрицательно покачала головой:

- С какими глазами я-то пойду?

- Перестань, Ганя. Жена же ты ему любимая. Степа с понятием мужик, простит.

- Вот-вот, простит. А я себя прощу? – зарыдала она, прижав к себе Леньку.

Солнце уже повернуло к вечеру, когда Степан, окруженный детьми, родственниками и односельчанами подошел к своему двору. Постоял, провел рукой по лицу, вздохнул и шагнул в дверь своей мазанки. От пятилетнего Ромки он уже знал, что жена ждет его еще с одним сыном.

Анна стояла под божницей с аккуратно заплетенной косой, в лучшем своем сарафане, который не одевала четыре года. Ленька стоял, прижавшись к матери, и огромными глазами смотрел на вошедшего дядьку. Сияющий Ромка, держась за руку отца, громко произнес, нарушив наступившую тишину:

- Ленька, это наш тятя!

Тогда Ленька подбежал к Степану, прижался к его коленям и прошептал: «Па-па!». Степан снял вещмешок, поднял на руки Леньку и осиплым голосом спросил:

- Что ж, Ганнуся, не встречаешь мужа? Иль не рада?

И только тогда Анна, сделав шаг вперед, упала в ноги Степану и заголосила:

- Светик ты мой родной, Степушка! Прости меня, грешную, или убей. Виновата я перед тобой, виновата, - лбом она припала к его сапогам.

Он поставил Леньку на пол, поднял Анну, прижал ее к груди и, поглаживая по  голове и плечам, говорил:

- Не надо, родная, плакать. Я же вернулся, живой и здоровый вернулся. А виноватых искать не будем. Война одна виновата во всем.

Все в доме разом заговорили, словно очнувшись от оцепенения.

А бабка Варвара стала всех выпроваживать:

- Идите, идите во двор, там поболтайте. Дайте мужу с женой вдвоем побыть, поговорить, поплакаться.

А вечером во дворе собралось чуть не все село. Шли со своими табуретками, несли кто что мог: хлеб, овощи, мясо, бражку.

Когда уселись за столы, первым встал председатель колхоза Никита Клюев, - раньше всех пришедший с фронта после тяжелого ранения:

- Ну, однополчанин, мы рады все тебя встретить живого-здорового. Долгонько ты молчал, но я чувствовал, что ты живой. Я поэтому и Гане не отдал вот это письмо, - он показал всем бумажку. – «Ваш муж не вернулся из разведки. Подполковник Читалин». А ты вот и вернулся! За твое здоровье, Степан.

Веселье, песни и пляски, разговоры закончились далеко за полночь. Последними, убрав все со столов, уходили сестры и родители Степана да дед Матвей с бабкой Христиньей, соседи Ярковых.

Степан присел на завалинку, усадил рядом жену и голосом, ставшим вдруг жестким и грубым, сказал:

- Ну, а теперь рассказывай, женушка, как же ты скурвилась. Как нагуляла байстрюка?

Анна молчала. Потом начала тихо выть:

- Не гуляла я, Степа, не скурвилась.

Степан вдруг ударил ее тяжелым кулаком:

- А откуда же дите взялось, если ты не гуляла?

Она только громче заплакала, ничего не отвечая. Муж схватил ее за руку, втолкнул в летнюю кухню.

Матвею и Христинье, стоявшим у плетня, слышны были глухие удары и вскрики женщины.

- Матвей, иди, оборони бабу, ведь убьет он ее, - со слезами подталкивала бабка деда.

- Нет, уж пусть сами разберутся. Не помирятся сами – никто не помирит.

Степан теперь стегал Анну подвернувшейся веревкой, исступленно и безжалостно. До сих пор молчавшая, без стона переносившая удары, женщина протяжно и громко простонала:

- Степа-а! Или прости, или убей! По-другому я жить не буду, повешусь.

В кухне все стихло. А в селе уже пели вторые петухи.

- Помирились. Пошли, бабка, ночевать, - потянул за рукав Христинью дед Матвей.

Уже светало, когда Степан и Анна вышли во двор. Степан, придержав жену за плечо, спросил:

- Люди знают, от кого ребенок?

Анна покачала головой: «Нет, не знают».

 

Степан без раскачки включился в работу. То в кузнице что-то мастерил, то на колхозном дворе ремонтировал сеялки, подкручивал зубья борон. Сам находил себе работу. И везде теперь около него крутились Ромка и Ленька. А когда шел домой с работы, Степан нес Леньку и держал за руку Ромку.

Однажды около кузницы собралось несколько мужиков, почти все покалеченные войной. Говорили о неважном урожае, о сухой осени, о будущем севе. И вдруг Федор Косаренко удивленно произнес:

- Степан, а малой-то на тебя похож, будто родной.

Степан весело ответил:

- А он и есть мой родной сын. Я же в январе сорок третьего сопровождал эшелон с танками, был в Илецке сутки. Ганнуся-то побыла со мной и вот…, - он потрепал мальчишку за вихры.

- А ты не ври нам, мы-то понимаем, что к чему. Чего ж  Ганна до сих пор молчала? – возразил ему безрукий Издень.

- Я молчал, потому и она молчала. Мы же тайно встретились. За нарушение приказов в военное время, сам знаешь...

После того никто и никогда в селе не говорил про тайну Ленькиного рождения. Степан с Анной жили, как и до войны, дружно и весело. Частенько вечерком, закончив дневные заботы, к ним собирались друзья и соседи. Степан брал в руки старую гармошку и говорил:

- Запевай, Ганнуся, мою любимую.

И она начинала:

То-о не ве-етер ве-етку клонит,

Не-е дубра-авушка-а шумит…

Когда она пела, ее и без того синие глаза становились как будто частицей неба. А голос до того чистый и душевный, что трогал до слез. Особенно хорошо она пела украинские песни.

Сначала слушали Ганю, потом начинали подпевать хором. И на всех сельских праздниках первыми певцами были Ярковы. Да и в работе на току, на сенокосе в короткие минуты отдыха все просили:

- Спой, Ганя.

И она не заставляла себя упрашивать.

Ленька, подрастая, почти неотлучно был со Степаном. Он носил еду в поле, когда отец работал на тракторе, подавал ему ключи, когда тот ремонтировал технику. Но вот родилась еще одна дочка у Ярковых. И Степан как будто забыл о существовании Леньки. Каждую свободную минуту он нянчился с Марийкой, качал ее на руках, напевал песни.

Шестилетний Ленька замкнулся, не стал бегать за отцом, стал неразлучным с Ромкой.

В школе Ленька был прилежным учеником, отличником, а Ромка не любил учиться.

И уже в четвертом классе младший догнал старшего. Но успехи Леньки начали раздражать Степана. Однажды он в сердцах спросил жену:

- И где ж ты такого умного мужика нашла? Сын-то какой умник получился.

Анна замерла. В глазах ее стоял испуг, слезы застили свет. Что она могла ответить ему? Что она и сама не успела рассмотреть однорукого фронтовика, который жарко шептал ей ласковые слова в ту метельную ночь на заезжем дворе в Ракитном?

Степана будто подменили. На работе он горел, передовик и на пахоте, и на сенокосе. Старенький трактор в его умелых руках работал безотказно.

На всех собраниях только и слышалось: «Степан Кузьмич – стахановец».

А дома он стал необъяснимо придирчив к неродному сыну, начал без причин грубить жене.

Семь классов Ленька закончил на «пятерки», с Похвальной грамотой. Ромка – на «троечки». Как-то летним вечером Степан с Анной сидели на завалинке, вели тихий разговор.

- Романа пошлем в школу механизаторов, к технике он тянется, - сказал Степан. – А на следующую осень ему и в армию, Ганнуся.

 - А Лёнечка к учебе тянется, - подхватила Анна. – Пошлем его в среднюю школу в райцентр?

И вдруг Степан взорвался:

- Не буду я твоего байстрюка учить! Пусть идет коров пасти! – хлопнул ручищей по завалинке и ушел на улицу.

Ленька, сидевший в сенях, услышал этот разговор. Убежал на крышу сарая, где они спали с Ромкой, уткнулся лицом в подушку и долго плакал. Ему приходилось слышать от сверстников, что он неродной сын Степану Яркову, но он не верил, знал, что он – Ярков Леонид Степанович.

А тут!? Горе и обида душили его.

На следующий день Ленька долго перебирал свои книги, тетради, школьные принадлежности. Сходил в сельсовет. Вечер в одиночку просидел на завалинке. А на утро его не оказалось дома.

Мать подумала: «Ушел на рыбалку. Или на сенокос».

Вечером следующего дня пришли с покоса Роман с отцом. Мать спросила Ромку:

- А Леня чего не пришел?

- Его и не было там два дня.

- Ах ты, господи: да где ж он? – забеспокоилась Анна.

Она полезла в его ученическую сумку, заглянула за божницу. Не нашла его свидетельств о рождении и о семилетнем образовании. Не осталось и чистых тетрадей, карандашей.

Дня через три Губин, знакомый из Ивановки, сказал, что догнал Леньку, шедшего пешком в Илецк, и довез его до городка.

Ярковы успокоились: значит, ушел к тете Фёкле. Наверно, сам понес документы в среднюю школу.

Анна, отпросившись у председателя, поехала в Илецк. Фёкла, сестра Степана, равнодушно ответила:

- Был. Попросил 100 рублей и уехал в Уральск, в техникум поступать.

Месяца через полтора девятилетняя Марийка, разбирая свои куклы, нашла записку: «Мама, не беспокойся и не ищи. Я уехал учиться. Твой сын Леня».

Вся семья не находила покоя. Степан ходил, как в воду опущенный. Он понял причину тихого исчезновения Леньки.

Анна ждала сына с надеждой, что сдав экзамены в техникум, он приедет домой. Но пришел сентябрь, а от того ни слуха, ни духа. И только к Новому году пришла открытка без обратного адреса. Поздравив всех, кроме Степана, Ленька добавил: «За меня не волнуйтесь, учусь». Штемпель на открытке был размыт, и определить, откуда она послана, было невозможно.

Друг и одноклассник Леньки – Васька Оленев, - сказал:

- Да он в Астраханскую мореходку уехал. Он давно туда собирался.

Но штемпели на открытках, которые Ленька присылал к каждому празднику, были разные: города Чкалов, Куйбышев, Бузулук, даже Адамовка.

А тем временем Ярковы уже отдали замуж обеих дочерей, женили Семена. Отслужил армию Роман, работал в колхозе и учился заочно в сельхозтехникуме. Марийка после семилетки училась в медучилище.

Роман, закончив весеннюю посевную, поехал в техникум сдавать экзамены за первый курс. Вернувшись, он радостно закричал родителям:

- Нашелся ваш блудный сын! Он – гордость нашего техникума! Три года назад закончил учебу с отличием! Я узнал, что он получил направление в совхоз Восточный.

Марийка, узнав об этом, написала письмо брату в совхоз. Но ответа не получила.

Тогда она с подругами пошла в Дзержинский райком комсомола просить, чтобы их группу послали на уборку в Восточный. Секретарь райкома сказал, что обычно девчат медучилища так далеко не посылают. Но раз уж они очень хотят…

В Восточном Марийка Леньку не нашла. Все помнили его, хорошо отзывались о нем. Но, проработав в совхозе год, он ушел служить в армию. Говорили, что служит на флоте, а где?

Заведующая клубом посоветовала девушке:

- Найди Клаву Иноземцеву, она работала у нас библиотекарем. Дружили они с Леней. Он славный парень.

Потом добавила:

- Клава уехала в Оренбург. То ли в пединститут, то ли в мединститут.

С начала нового учебного года Мария начала искать Клаву Иноземцеву. Ни в педагогическом, ни в медицинском институтах той не оказалось. Но настойчивая девчонка все-таки нашла Клаву, но в политехническом институте.

- Да мы – то обменялись двумя-тремя письмами. Я не стала отвечать, и он перестал писать. Не знаю, где сейчас Леня, - с грустью ответила девушка Марийке, когда они встретились.

Но желание найти брата было неудержимо, тем более, что ниточка к нему уже повела.

Мария писала в Лиепаю, где начинал службу Леонид, в областной военкомат и, наконец, в штаб Балтийского флота. Вот оттуда ей и сообщили, что Ярков Леонид Степанович является курсантом выпускного курса Рижского военно-морского училища.

Радости девушки не было предела, когда она получила ответ от брата:

«Здравствуй, дорогая сестренка! Ты уже такая большая? Я ж тебя помню малышкой…», коротко рассказав о себе, он попросил:

«Родителям пока ничего не говори. Я уже на выпуске. Скоро приеду, и мы с тобой вместе поедем к ним. Я стану перед ними на колени.  И всё подробно расскажу о себе». Марийка, заканчивающая медучилище, с радостью ответила согласием.

 

На сельской площади остановился грузовик. Из кабины вышла девушка, а из кузова спрыгнул флотский офицер. В парадной форме, с кортиком, он сразу обратил на себя внимание сельчан.

- О! Марийка-то с женихом приехала, - сарафанное радио мгновенно разнесло по селу весть. Мать, предупрежденная внуками, вышла навстречу.

- Ох, сынок! – от неожиданности ойкнула она и беспомощно повисла на его руках.

Когда они вошли во двор, из дверей дома вышел приболевший Степан. Рассмотрев Леонида, он вдруг обмяк и заплакал. А тот, обняв мать и отца, встал перед ними на колени, дрогнувшим голосом сказал:

- Мама, папа! Простите меня. Я вас всех люблю.

Долго не гас огонь в окнах дома Ярковых. Леонид подробно рассказал, как учился в совхозе-техникуме, подрабатывая на самых разных работах, как работал в совхозе Восточном, а потом, призванный на флот, поступил в Высшее военно-морское училище. И о плавании на паруснике и на военных кораблях, о торжественном выпуске в училище.

- А что же открытки посылал из разных мест? – спросила мать.

Леонид смутился.

- Да я не по почте посылал. Бегал из совхоза-техникума на разъезд и просил проводников где-нибудь бросить открытку в почтовый ящик.

- А медаль «За отвагу» ты за что же получил, сынок? Ведь эта медаль, как солдатский орден, - спросил Степан Кузьмич.

- Ну, это отдельный рассказ, отец. Может, когда-нибудь расскажу.

- Да! Крепкий ты орешек, - тихо сказал отец.

Январь, 2008г.











Прочитать автобиографический очерк >>

Перейти к контактам

Кто сделал этот сайт?


Посещаемость


Советуем так же посетить